Есть мнение
Прочёл раздел «Публицистика» книги Василия Шукшина «Тесно жить» (М. 2008) и остался недоволен – не узнаю Василия Макаровича. Насколько он лаконичен и емок в рассказах, и насколько многословен и размыт в публицистике. Видимо журналистика – не его стихия.
Вот в статье (скорее – рассказе) «Только это не будет экономическая статья» писатель повествует от том, как выполнял поручение редакции одной из центральных газет на тему «Почему молодёжь уходит из села». Начал издалека. Подробно описал свой полёт на Алтай, потом приключение с утраченной 50-ти рублёвой купюрой, потом о встрече с домом и матерью. И лишь в самом конце одна фраза из разговора с директором школы:
— Мы нынче выпускаем 40-50 человек. Совхоз может взять от силы десять-пятнадцать. Остальные уйдут.
«Вот и вся проблема», — констатирует Василий Макарович.
Тут я с ним согласен: действительно, вот и вся проблема. И чтобы узнать об этом, надо было командировать Шукшина на Алтай?
В одной из приведённых в сборнике статей на вопрос, почему он сам, до мозга костей деревенский, живёт в столице, а не в родном селе, Шукшин, со свойственной ему прямотой, ответил:
— Если бы в Сростках была киностудия, я бы оттуда не уехал.
Правильный ответ. И мы бы с женой не уехали из Первых Коростелей, если бы в них был тракторный завод. И моя одноклассница Валя Бирюлина, зам. декана химфакультета Томского политехнического института, не уехала бы из Углов, если в них был бы этот институт. И моя двоюродная сестра, швея Катя Кротова, дочь доярки и тракториста, проработавшая всю жизнь на Рубцовской швейной фабрике, не уехала бы из Десятилетки, если бы в ней была такая фабрика. И мой внучатый племянник, окончивший юрфак, подполковник полиции, инспектор краевого УВД Паша Сидорин, не уехал бы из Лаптевки, если бы этот орган располагался в ней, а не в Барнауле.
Абсурдность ответов адекватна абсурдности вопросов. В самом деле, чего по-сократовски морщить лоб, ища ответ на вопрос, с которым Шукшина откомандировали на Алтай, и который лежит на поверхности?
В своей пространной статье «Почему бегут из деревни», изданной самиздатом в 2014 г., я дал на него такой ответ: «в город бегут потому, что он, в отличие от деревни, способен поглотить любой избыток рабочей силы. И что он даёт человеку несравненно большие возможности для всесторонней самореализации».
Так было, и так будет всегда. И никакие потуги советской пропаганды были не в силах ничего тут изменить – зря только государство миллионы на неё тратило. Эта пропаганда, особенно передача «Земля и люди», десятилетиями внушала сельской молодёжи: коли ты деревенский, коли твои родители сельские труженики, то и ты не должен мечтать ни о чём другом. Дескать, это только городские могут быть и конструкторами, и технологами, и лётчиками, и штурманами, и архитекторами, и геологами, и артистами, и журналистами, и даже сотрудниками научно-исследовательских институтов. А у желающих посвятить себя сельхозпроизводству выбор такой – агроном, зоотехник, механик. Ну ещё, кому нравится конторская работа – бухгалтер.
Ладно, посмотрим, как бы всё выглядело, если бы сельская молодёжь поддалась этому внушению.
Вот окончили в Сростках школу 50 человек, для 15 из них нашлась в совхозе работа. Что делать остальным 35-ти? Названная передача, как и вся советская пропаганда, ответа на этот конкретный вопрос не давала. Зато его дал двоюродному брату Шукшина директор Сросткинского совхоза» «Бери вилы, иди ферму, навоз ворочай».
Для этого надо было учиться 11 лет, получать аттестат зрелости? Изучать физику, химию, алгебру, тригонометрию, историю, иностранный язык, писать сочинения про Евгения Онегина и Татьяну Ларину?
Нет, человек учил всё это не для того, чтобы вилами навоз ворочать. А чтобы заниматься интеллектуальным трудом. Но таких должностей в совхозе не много (выше я их перечислил), и они все заняты прочно и навсегда. Помню, как моя одноклассница Валя Устинова (Коровина в девичестве) была рада, что ей досталась должность письмоноски (можно сравнить её с той Валей, что из Томского политеха?).
А вот моей жене, окончившей 10 классов и сельхозтехникум, повезло меньше, даже такая должность ей не досталась. И пошла она простой рабочей в овощеводческую бригаду. И, уже будучи беременной, весь длинный летний день гнулась под палящим солнцем над совхозными грядками за 30 руб. в месяц.
Ну и что, долго мы могли с этим мириться?
Как же советские пропагандисты представляли себе трудоустройство грамотной сельской молодёжи? А никак. В самом деле, не предлагать же им было выпускникам школ, как тот Сростинский директор совхоза, идти с вилами на ферму – слава Богу, хоть на это у них ума хватало. Потому и не шли они дальше общих, абстрактных призывов, упирая в основном на прелести сельской жизни. Где и воздух чистый, и птички чирикают, и петухи поют.
Итак тупик, неразрешимая проблема.
А вот как эту проблему решать, и стоит ли её вообще как-нибудь решать, мы с Василием Макаровичем расходимся.
Он считал, что надо создавать на селе всевозможные производства, рабочие места для молодёжи. Как тут не вспомнить китайских коммунистов, ставивших в деревнях вагранки и заставлявших крестьян выплавлять чугун. Хотя ребёнку понятно, что люди, занятые в этих предприятиях, уже выпадут из сельхозпроизводства – мы это видели на примере всевозможных рабкопов, лесхозов и леспромхозов. Народ охотно шёл туда, а не кошары и свинарники. И ещё он видел выход в создании на селе очагов культуры, возглавляемых умными, интеллигентными людьми.
Я так не думаю.
В США постоянно заняты сельхозпроизводством 2% населения, в Европе от четырёх до шести. И они не испытывают нехватки продовольствия, нам его продают. У нас на Алтае, на селе проживает 40% — нам этого мало? Надо, чтобы было 80%, как в отсталых странах Азии и Африки? Странное желание.
Да, конечно, чтобы при столь низком проценте сельского населения не было проблем с продовольствием, надо иметь такую же, как на Западе, продуктивность сельского хозяйства. То есть не 6-9 центнеров зерновых с гектара, а 60-90, и не 1,5-2 тонны молока, а не меньше пяти (при надое менее пяти тонн в год корова в Европе выбраковывается на мясо).
Вот она в чём проблема, вот где кроется корень зла! И никакими клубами и умными завклубами её не решить. А решение у неё только одно – в деревню должен прийти капитализм. В начале ХХ века Петр Аркадьевич Столыпин открыл ему туда путь, за что и был убит русскими «патриотами», ратующими за «особый», «самобытный путь» России. Таких «патриотов» у нас и сегодня – каждый второй.
Но если будет такая, как на Западе продуктивность сельского хозяйства, если достаточно будет иметь на селе, ну пусть не два, как в США, и не пять, как в Европе, а хотя бы 10% населения, то и проблем с утечкой молодёжи из деревни не будет. Поскольку такое количество людей, генетически предрасположенных к сельскому труду и сельской жизни, есть и будет всегда. И не надо будет никого агитировать жить в деревне – они в этом не нуждаются, сами кого хочешь сагитируют.
Не разделяю я его, как и всех писателей-деревенщиков, тревогу за судьбу деревни. Да, та патриархальная деревня с русской печкой на пол-избы, полатями, резными наличниками, завалинкой, колодезным журавцом и деревенским сортиром уходит, уже почти ушла в прошлое. Если и останется от неё что, то лишь элемент экзотики, как остались национальные костюмы артистов ансамблей народной песни и пляски.
Мои детство и юность, как и у Шукшина, прошли в алтайской деревне. И временной отрезок, что нас с ним разделяет, не так уж велик. И русская печь, и полати для меня – не что-то неведомое. И 10 классов я закончил при керосиновой лампе.
Но помню, какое это было счастье, какой праздник, когда в 1954 г. наш колхоз купил электростанцию, и в деревне появилось электричество! Помню, как мать мечтала о газе, и как была рада, когда он у нас на кухне появился – какое это было для неё удобство и облегчение. То же самое было потом и с водопроводом, когда колодезный журавец в деревне исчез, и коромысло стало, наконец-то, музейным экспонатом.
Ностальгия же по тому времени у меня, как и у Василия Макаровича, есть, и это естественно – все пожилые люди тоскуют по своей молодости, и по всему, что с ней связано. Иногда доходит до курьезов – наши специалисты с АТЗ, работавшие в Монголии, рассказывали, что там некоторые аборигены ставят в благоустроенной городской квартире юрту, и в ней спят – иначе не могут уснуть.
Я тоже с удовольствием вспомнил бы детство, поспал на русской печи, если бы она у кого-нибудь в деревне сохранилась. И свою деревенскую баньку даже близко нельзя сравнить с казенной городской. И деревенскую окрошечку невозможно сравнить со столовской., где её додумались, идиоты, делать на сладком квасе.
Думаю, кто-нибудь сделает на этой ностальгии бизнес – кое-где, по моемому, уже делают. Вот так вот, в виде платных уголков экзотики и останется в нашей жизни старая деревня. И довольно с неё.
А ратую я за новую деревню с такими же бытовыми удобствами, что и в городе. Создать их в каждой деревне, понятное дело, невозможно, да и не нужно – вот тут снова всплывает вопрос об агрогородках, которые Шукшин не любит, а я приветствую.
Хрущев в начале 50-х годов несвоевременно вылез с идеей их создания, за что получил от Сталина нахлобучку, а вот сегодня время для них пришло. Думаю, в них постепенно превратятся те крупные и уже неплохо обустроенные сёла, из которых народ не разбегается, а наоборот едет туда из всякого захолустья. В своём родном Угловском районе я вижу три таких села – сами Углы, Круглое и Лаптев Лог.
На месте остальных разбегающихся деревень останутся несколько крепких фермерских хозяйств, связанных хорошими дорогами и другими коммуникациями с этими агрогородками. В которых и будут они учить своих детей, а также получать все виды бытового, социального, юридического, медицинского, культурного и прочего обслуживания.
Так живут сельские жители во всём цивилизованном мире, к этому движется дело и у нас. Процесс исчезновения патриархальной деревни и возникновения новой, современной, европейской, уже идёт, и не надо его ни тормозить, ни форсировать. И никакой тревоги, в отличие от писателей-деревенщиков, этот естественный, объективно-исторический процесс у меня не вызывает. Вовсе не умирает русская деревня, чего боялись Василий Белов, Валентин Распутин, Владимир Солоухин и наш земляк, Василий Макарович, а всего лишь обновляется, начинает, с огромным, по вине коммунистов, отставанием, вписываться в ХХ век. И это можно только приветствовать.
Что же касается пронизывающей всё творчество Шукшина тревоги о том, не утеряет ли русский человек, вместе с уходящим деревенским бытом и укладом сельской жизни, какие-то нравственные устои, не опустошится ли его душа, не превратится ли он, лишившись с землей корней, в пошляка и обывателя, скажу следующее.
Да, конечно, в маркистском положении «бытие определяет сознание», имеется доля истины. Однако оно было советской властью намеренно гипертрофировано. На самом деле в том, каким человеку быть, на первом месте всё-таки не бытие, а гены. Генетика же в Советском Союзе долго была под запретом, и не случайно – советским лидерам, выходцам из плебса, она была невыгодна, ибо открывала, кто они есть на самом деле. Показательно в этом плане «Собачье сердце» Михаила Булгакова.
Я знаю немало деревенских придурков, моральных уродов и болванов – они, «нищие духом», и, живя в деревне, ничего из того, о потере чего беспокоился Шукшин, никогда не имели. Такими родились, такими и умрут – «рождённый ползать летать не может».
Человек же от природы цельный, одухотворенный, содержательный, никогда этих свойств не потеряет, где бы он ни жил, и чем бы ни занимался.
Эта тема о двух типах русского деревенского человека хорошо раскрыта в повести Василия Белова «Плотницкие рассказы». Всем советую почитать.
Анатолий Хананов, декабрь 2025 г.
г. Рубцовск.